Судьба астероида
Шрифт:
— Но я не могу, — хрипло прошептал он. — «Мне нужны эти восемь-двенадцать дней.
Ворринджер резко бросил:
— Не говорите глупостей, мистер Дженкинс. Вы рискуете только неделей. В случае же удачи вы останетесь жить. Игра стоит свеч.
Дженкинс выпрямился в кресле, борясь с оцепенением, которое постепенно захватывало его.
— Мне нужна эта неделя, — слабо пробормотал он. — Мне важен каждый день. Мы не закончили работу на Фридонии. Я должен продолжить ее, пока другие инженеры не смогут сменить меня.
Ворринджер опять грозно нахмурился.
— Какая работа
Дженкинс молчал, слишком долго было рассказывать Ворринджеру, несколько ему было важно найти восемьдесят тонн кондюллоя. Если бы он смог достать этот металл к моменту, когда другие будут выведены из комы, передатчик Бранда мог быть запущен прежде, чем война смете целые народы. Ник сглотнул и спросил:
— Сколько у меня есть времени?
— Уладить свои дела? — Ворринджер испытующе посмотрел на него. — При облучении, которое вы получили, вы будете способны на среднюю активность в течение четырех-шести дней.
Дженкинс тяжело опустился в кресло с невысказанным протестом. Этого было мало! Он уставился на бородача, оцепенев от отчаяния.
Исчезновение ракет и оборудования с Фридонии, измена Лазарини представлялись его уставшему мозгу своего рода сити-шоком, поразившем все человечество. Люди еще не ощутили его, как и его собственный организм. Но час смерти уже пробил.
В этот момент — он знал это наверняка — в далеком уголке космоса украденными сити-ракетами оснащается эскадра Венеры, Марса или Юпитерианского Совета. А может, это затевает сама Земля?
Лазарини — землянин, но это еще ни о чем не говорит. Один из немногих ведущих инженеров-землян, не работавших по контракту с ассоциацией, он иногда подрабатывал на Венере, Марсе или в Юпитерианском Совете.
Дженкинс выпрямился в большом кресле с отсутствующим видом, вытирая пот со лба, и заставил себя слушать:
— …Посоветовать вам вернуться в клинику при первых признаках ухудшения, — мрачно продолжал Ворринджер. — Например, кровотечении при рвоте. Будет слишком поздно для экспериментов, но мы можем, по крайней мере, облегчить финальную стадию.
— Я буду занят, — хрипло сказал Дженкинс. — Я не надеюсь вернуться сюда.
Ворринджер скривился.
— Молодой человек, вы знаете, что такое лейкемия?
— Я… — Дженкинсу стало не по себе. — Думаю, что да.
— Во-первых, это слепота, — Ворринджер моргнул за стеклами очков. — В вашем случае это может произойти через шесть-семь дней.
Дженкинс похолодел.
— Распад тканей, — голос врача был размеренным и громким. — Пораженные клетки умирают. Усиливается кровотечение из носа и горла. Малейший порез, легкий удар послужат причиной кровоизлияния. Тем временем, кровотворящие клетки отмирают.
Дженкинс слабо кивнул.
— Повышается температура, — продолжал бородач. — Обезвоживание. Истощение. Облысение. Некроз тканей. Мертвые ткани отслаивают во рту и горле. Смерть — как-будто вам перерезали горло. Вот ваше будущее, мистер Дженкинс, если вы не останетесь на лечении.
— А есть выбор?
— Да, — Ворринджер кивнул темноволосой головой. — Контррадиация в некоторых случаях способствует выздоровлению больных. Менее сложные случаи иногда
Ворринджер вздохнул и посмотрел на настольные часы.
— Мы говорим о победах медицины! — выкрикнул он в сердцах. — И это все, чего мы достигли через два с половиной столетия после Хиросимы.
Он хрипло откашлялся.
— Если вы решите остаться, мы немедленно начнем лечение.
Дженкинс встал, колени его дрожали, но он старался скрыть это. Он вздохнул и покачал головой.
— Нет, доктор, — его удивило спокойствие собственного голоса. — Я должен буду продолжать работу на Фридонии до тех пор, пока кто-то не сможет сменить меня. Пожалуйста, выведите их из комы как можно скорее. Думаю, что большинство из них решит попробовать ваше лечение, но наверняка некоторые…
Ворринджер сухо прервал его:
— Ерунда, мистер Дженкинс. Эти паникеры получили слишком большую дозу аметина — в шесть раз больше допустимой. Вывести его из организма даже при нашем интенсивном лечении… К тому времени уже будет поздно пробовать применить радиационную терапию.
Он мрачно посмотрел через очки.
— Боюсь, вам придется работать одному, мистер Дженкинс, — добавил он угрюмо. — Или подыскать других помощников. Потому что аметин будет противодействовать клеточному стимулятору, который лежит в основе радиационной терапии. Я могу лишь облегчить предсмертные страдания этих людей. Они проснутся как раз вовремя, чтобы умереть.
Дженкинс сел в кресло.
— Я понимаю, — хрипло прошептал он. В глазах у него потемнело, но вскоре туман рассеялся. Он услышал свой собственный голос, как бы со стороны: — Только, пожалуйста, у меня одна просьба.
Вставая, Ворринджер помедлил.
— Пожалуйста, — попросил Дженкинс, — не говорите никому, что я скоро умру.
— Я не болтаю на такие темы, — резко бросил Ворринджер. — Это профессиональная этика. Он вздохнул и протянул Нику руку. Надеюсь, что вы успеете завершить свою работу.
10
Дженкинс вышел из госпиталя с тяжелым сердцем: он должен был сообщить печальное известие родственникам. Город Обания представлял собой единственную улицу с заброшенными ржавого цвета зданиями, притулившимися у черных скал голого железа под еще более черным небом — черным потому, что тонкий слой синтетической атмосферы, удерживаемый притяжением терробразующего поля, был слишком мал для рассеивания холодного солнечного света.
Карен Дрейк была в грязной от краски рабочей одежде зеленый платок поддерживал ее рыжие волосы. Она покрывала алюминиевой краской маленький домик в конце улицы. Он позвал ее, заставив свой голос звучать как можно спокойнее. Женщина отложила распылитель и грациозно спрыгнула с лестницы-стремянки. Он захлебнулся от теплоты ее улыбки; ему пришлось отвернуться.