Сын хамас

Юсеф Мосаб Хасан

В подобной ситуации даже резиновые пули могут быть смертельно опасны. Особенно уязвимы дети. Такие патроны легко приводят к летальному исходу, если выстрел производится с расстояния менее сорока метров, говорится в инструкциях АОИ.

Из своего убежища на вершине холма мы видели мертвых и раненых, лежащих повсюду. Солдаты стреляли даже в прибывающие машины «скорой помощи», убивая водителей и врачей, пытающихся собрать пострадавших. Это было чудовищно.

Вскоре стреляли все. Камни градом сыпались на блокпост. Тысячи людей пытались пройти через барьеры, прокладывая себе путь мимо солдат, ослепленные одной мыслью — войти в селение Бейт-Эль и разрушить все

и вся на своем пути. Они были ослеплены яростью, рожденной видом павших родных и запахом крови.

В момент, когда казалось, что хаос достиг высшей точки, загрохотал, заглушая шумы стычки, дизельный двигатель танка «Меркава» мощностью тысяча двести лошадиных сил. Вдруг воздух будто бы разбился вдребезги от сверхзвукового хлопка его пушки.

Танк отвечал силам Палестинской автономии, стрелявшим в солдат АОИ. Когда танк начал продвигаться вперед, телохранители подхватили своих подопечных и потащили их в безопасное место. Куски тел усеяли холм под нашими ногами, а я пытался увести отца к машине. Наконец мы добрались до нее и помчались по направлению к Рамалле, в госпиталь, заполненный ранеными, умирающими и погибшими. Там не хватало помещений. Сотрудники «Красного Полумесяца» суетились снаружи, отчаянно пытаясь помочь истекающим кровью людям, чтобы они не умерли от ран прежде, чем попадут внутрь. Но этого было недостаточно.

Стены и пол госпиталя были залиты кровью. Люди скользили на ней, спускаясь по лестницам. Мужья и отцы, жены, матери и дети рыдали от горя и кричали от ярости.

Удивительно, но среди этого горя и злобы люди, казалось, были чрезвычайно благодарны палестинским лидерам, например отцу, которые повели их и их детей, как коз, на бойню, а потом убежали от опасности, чтобы наблюдать за резней издали. От этого меня тошнило больше, чем от вида запекшейся крови.

И это была только одна демонстрация. Вечер за вечером мы сидели перед телевизором и слушали бесконечные сообщения о погибших. Десять — в одном городе. Пять — в другом. Еще двадцать — в третьем.

Я видел репортаж о парне по имени Шада, который работал строителем и сверлил стену здания как раз напротив демонстрантов. Израильский танкист-стрелок увидел рабочего и подумал, что его дрель — это автомат. Он навел пушку, и заряд снес Шаде голову.

Отец и я пошли домой к убитому. У него была очень красивая молодая жена. Но это было не самое худшее. Палестинские лидеры, пришедшие с соболезнованиями, переругались друг с другом из-за того, кому читать проповедь на похоронах. Кто пришлет плакальщиков? Кто привезет еды для семьи? Все они называли Шаду «наш сын», утверждая, что он был членом именно их группировки, и пытаясь доказать, что их организация принимает в интифаде более активное участие, чем другие.

Конкурирующие группировки опустились до жалкого спора над мертвым телом. И по большей части погибшие не имели ничего общего с движением. Они попали в эту волну в порыве эмоций. А многие, как Шада, оказались там случайно.

Все эти месяцы арабы по всему миру жгли американские и израильские флаги, устраивали демонстрации и вливали миллионы долларов в палестинские территории, стремясь ускорить уничтожение оккупации. В первые два с половиной года Второй интифады Саддам Хусейн заплатил тридцать пять миллионов долларов семьям палестинских мучеников: десять тысяч семье, где кто-то погиб в борьбе с Израилем, и двадцать пять тысяч семье каждого смертника. Можно как угодно относиться к этой бессмысленной битве за землю. Но никак нельзя сказать, что жизнь стоила дешево.

Глава восемнадцатая

ОСОБО ОПАСЕН!

2001

Палестинцы больше не винили в своих бедах Ясира Арафата или ХАМАС. Теперь они считали виновником убийства своих детей Израиль. Но мне все же никак не удавалось отмахнуться от фундаментального вопроса: почему эти дети оказались на огневом рубеже? Где были их родители? Почему отцы и матери не заперли своих детей дома? Эти дети должны были сидеть за школьными партами, а не бегать по улицам, бросая камни в вооруженных солдат.

— Почему вы посылаете на смерть детей? — как-то спросил я отца после поистине ужасного дня.

— Мы их не посылаем, — сказал он. — Они сами хотят идти. Взгляни на своих братьев.

Холодок пробежал у меня по спине.

— Если я узнаю, что хоть один из них ходит туда и кидает камни, я сломаю ему руку, — сказал я. — Пусть он лучше мучается от боли в руке, чем его пристрелят.

— Правда? Тогда тебе будет интересно узнать, что вчера они были на демонстрации.

Он сказал это как-то обыденно, я не мог поверить, что теперь это наш новый образ жизни.

Четверо моих братьев больше не были детьми. Сохайбу был двадцать один год, Сейфу — восемнадцать, они оба были уже зрелыми, чтобы отправиться в тюрьму. В свои шестнадцать и четырнадцать Овайс и Мохаммад были достаточно взрослыми, чтобы позволить себя просто так убить. И всех их мне следовало бы знать лучше. Но когда я спросил их, они дружно отрицали, что бросали камни.

— Послушайте, я говорю серьезно, — втолковывал я им. — Я давно не луплю вас, потому что вы уже большие. Но все изменится, если я узнаю, что вы участвуете во всем этом.

— Но ты и папа тоже были на демонстрациях, — возразил Мохаммад.

— Да, мы там были. Но мы не кидались камнями.

Среди всего этого, и особенно потока чеков на кругленькие суммы от безжалостного иракского диктатора Саддама Хусейна, ХАМАС вдруг обнаружил, что потерял свою монополию на террористов-смертников. Теперь своих смертников имели и «Исламский джихад», и «Бригады мучеников Аль-Аксы», а также антиклерикалы, коммунисты и атеисты. Все они соревновались друг с другом, кто убьет больше мирных израильтян.

Слишком много крови вокруг. Я не мог спать. Я не мог есть. Теперь я смотрел на мир не глазами мусульманина, палестинца или даже сына Хасана Юсефа. Теперь я смотрел на все это и глазами Израиля. И что еще более важно, я наблюдал за бессмысленными убийствами глазами Иисуса, который мучился на кресте за людские грехи. Чем дольше я читал Библию, тем яснее видел истину: любовь и прощение своих врагов — единственный действенный способ остановить, кровопролитие.

Но сколько бы я ни восхищался Иисусом, я не мог поверить своим друзьям-христианам, когда они пытались убедить меня, что он Бог. Моим богом был Аллах. Однако сознательно или нет, но я постепенно принимал заповеди Иисуса, отказываясь от принципов Аллаха. Мой отход от ислама ускорило то лицемерие, которое я наблюдал вокруг. Ислам учил, что преданный слуга Аллаха, погибший как мученик, попадает прямо на небеса. Ни слова о странных ангелах и допросах в могиле. Но вдруг оказалось, что любой человек, убитый израильтянами, будь то обычный мусульманин, коммунист или даже атеист, автоматически считается святым мучеником. Имамы и шейхи говорили родственникам погибших: «Ваш близкий на небесах».