Вспаханное поле
Шрифт:
за шитье, уставился на свои руки, еще горевшие после
драки. Ему хотелось заговорить, облегчить душу, но он
продолжал молчать. Издалека донесся громкий лай собак,
которых всполошил тарантас, потом опять воцарилась ти¬
шина. Элена перестала шить, но не могла оторвать не¬
подвижного взгляда от полотна. Панчо решил, что она
молча глотает слезы, чтобы не огорчать его еще больше,
и, встав, подошел к ней и погладил ее по голове.
только что принял решение, которое дорого ему стоило,
и, сделав над собой усилие, сказал:
— Послушай, Элена, давай поставим крест на ферме
и уедем в селение. В конце концов, к чему нам дальше
мучиться?.. Хоть я и стар, а работа для меня где угодно
найдется.
Взволнованная Элена подняла голову и посмотрела
ему в глаза.
— Нет, Панчо, дети как знают, а мы с тобой оста¬
немся здесь до конца.
Услышав ее ответ, Панчо ожил.
— Ты и вправду так считаешь?.. Если бы ты знала,
как ты меня обрадовала!.. Ведь мне без фермы хоть в
238
петлю... Всю жизнь работал как вол, а умею только па¬
хать да сеять.
Вдруг он остановился, словно в его душу закралось
сомнение.
— А ты не сказала это только для того, чтобы мне
угодить?
Элена улыбнулась и покачала головой.
— А я, знаешь, подумал... — смущенно проронил
Панчо, как бы оправдываясь в том, что заподозрил ее в
неискренности.
Он пододвинул свое кресло к Элене и, сев возле нее,
откровенно признался, чем его обидел сын.
— Маноло много читал, и именно поэтому мне стран¬
но, что он не понимает некоторых вещей... Он сказал, что
из-за меня ты не стала учительницей и похоронила себя
на ферме...
— У него это вырвалось сгоряча, и ты должен за¬
быть об этом, — сказала Элена, чтобы успокоить его.
— Да, я знаю... Я только хочу объяснить, что если
я заставил тебя бросить учебу, то это потому, что ты мне
была очень нужна... Я не такой, как другие, это верно...
Но я считаю, если человек хочет есть свой хлеб, он должен
работать...
Снаружи послышались шаги и вслед затем — стук в
дверь.
— Войдите! — крикнула Элена.
Вошел Пабло. Едва он сел, фермер, которым вновь
овладело раздражение, сказал:
— Ну, каково! Понимаешь, какую он сыграл со мной
шутку!
Пабло, не подозревая, что заденет его за живое, про¬
сто для того, чтобы что-нибудь ответить, сдержанно про¬
говорил:
— Чему быть, того не миновать. Не все так склады¬
вается, как нам
— Еще бы! Но когда твой собственный сын... — на¬
чал было Панчо, размахивая руками, но при виде огор¬
ченного лица Элены оборвал фразу и, помолчав, ска¬
зал: — А, впрочем, ты прав. Пожалуй, поэтому я его и
отпустил.
— И очень хорошо сделали, дон Панчо! — одобрил
Пабло.
— Да... Но так вдруг, в один прекрасный день остать-
239
с я без сына и без дочери... — В словах фермера прозву¬
чала глухая боль.
— Хулия скоро вернется, — сказала Элена, пытаясь
отвлечь мужа от дум, распалявших его обиду против
Маноло.
— Да, — согласился Панчо.
Он поднялся, и Пабло последовал его примеру.
— Время позднее, а завтра рано вставать.
— Ты можешь встать и попозже, — сказала Элена.
— Почему? — удивился он. — Разве оттого, что Ма¬
ноло уехал, мы перестали быть фермерами, а ферма —
фермой?
Несмотря на душевный разлад, Панчо оставался преж¬
де всего крестьянином. Его приверженность к земле была
сильнее печали и не уступала его любви к Элене и детям.
Стоя посреди кухни, он, казалось, вслушивался в дыха¬
ние поля, как это делал когда-то его отец среди пустын¬
ной равнины. Он слышал отдаленный лай, монотонный
стрекот цикад, глухое мычание коров, скрип мельничного
жернова, и все эти звуки сливались для него в настойчи¬
вый призыв к работе.
— Кажется, у двухлемешного плуга отвал заржа¬
вел? — спросил он Пабло.
— Вчера Маноло его вычистил.
Упоминание о сыне на этот раз не вызвало раздраже¬
ния у Панчо.
— А, хорошо... У гнедого ссадина на лопатке, сбруей
натерло. Надо за ней последить, а то загноится.
Он вдруг заметил, что Элена и Пабло не сводят с него
глаз, и, слегка улыбнувшись, добавил:
— Ну, ладно, пора спать.
Он проводил Пабло до навеса и, оставшись один, дол¬
го смотрел на поле, освещенное полной луной. Потом
вернулся к Элене.
— Я нынче много говорил, а?
— Да, Панчо, — подтвердила Элена, — ты давно так
много не говорил.
Он прокашлялся, то ли потому, что у него першило
в горле, то ли для того, чтобы не дрожал голос:
— Да... У меня столько накипело на сердце!.. Меня
выводило из себя, что все ему не по нутру, все он делает
с кислым видом.
240
— Панно! — взмолилась Элена, опасаясь, что он