Вспаханное поле
Шрифт:
он сказал:
— Я остался, чтобы поговорить с тобой.
Элена посмотрела на сына, и ее сердце сжалось в
мрачном предчувствии, когда она увидела его нахмурен¬
ный лоб и желваки, ходившие на щеках, совсем как у
Панчо.
— Поговорить со мной? О чем?
Он заколебался, снова подумав о том, какую боль при¬
чинят матери его слова.
— Говори, сынок! В чем дело?
Опустив глаза, он глухо проговорил:
— Я хочу
— Уйти с фермы? — прошептала она, подавленная
тем, что ее догадки подтвердились. — Почему? Чего тебе
здесь не хватает?
— Как тебе сказать? Всего хватает, а дышать нечем.
Я ненавижу работу на ферме и... не лажу с папой. Я знаю,
что должен его уважать, но чувствую, что когда-ни¬
будь взорвусь, и не хочу, чтобы до этого дошло. Пони¬
маешь?
Он твердо посмотрел ей в лицо, Элена больше не сом¬
невалась, что его решение непоколебимо.
— Понимаю, — ответила она.
Элена сказала это так, словно предвидела то, о чем ей
говорил сын, хотя и не скрывала своего горя. Увидев, что
мать задрожала, вся похолодев, точно кровь застыла у
нее в жилах, и понимая, как она страдает, Маноло с го¬
речью воскликнул:
— Зачем ты научила меня читать и мечтать?.. Если
бы ты вырастила меня таким же, как дети других ферме¬
ров, я был бы доволен своей судьбой и не думал бы ни
о чем другом.
Элена улыбнулась и с бесконечной нежностью про¬
говорила:
— Нет, сынок. Можно научить человека читать книги,
но нельзя научить его мечтать. У каждого свои мечты. Ты
мечтаешь об одном, я о другом.
229
Мануэль растроганно посмотрел на нее. Но, прежде
чем он успел что-нибудь сказать, она попросила:
— Разреши мне поговорить с отцом.
— Он не захочет ничего слушать, — безнадежно вздох¬
нул Маноло.
— Подожди, вот увидишь, все уладится. Да и не мо¬
жешь же ты вдруг уйти куда глаза глядят.
— Я разговаривал с Эрнандесом. Он возьмет меня на
работу в механическую мастерскую, а жить я буду в селе¬
нии, с дядей Сеферино.
Элена огорчилась, узнав, что сын уже действует само¬
стоятельно, но все же настойчиво повторила:
— Во всяком случае, Маноло, дай мне поговорить с
отцом. Все будет хорошо.
Ничуть не веря в успех ее посредничества, он тем не
менее кивнул в знак согласия и, засунув руки в карманы,
направился к кухне.
Сгущались сумерки, и, по мере того как угасал день,
в поле все затихало. Птицы слетались к деревьям, где
свили
Панчо шагом возвращался на ферму. Он выехал из дому,
сурово хмурясь и твердо держась в седле, а теперь ехал,
расслабив мышцы и опустив голову. Но время от времени
он выпрямлялся и, грозно сверкнув глазами, сжимал ру¬
коять плетки. Лошадь, почуяв шенкеля и повод, прибав¬
ляла ходу, но потом опять переходила на шаг, как бы со¬
образуясь с неторопливыми мыслями всадника. Панчо
вспоминал сцену, разыгравшуюся в местном суде. Он по¬
ехал туда, чтобы наконец выяснить вопрос о своих правах
на ферму и положить конец болтовне. Судья, приняв его,
объявил, что собирался сообщить ему о судебном реше¬
нии и что его приезд упрощает дело, а затем прочел это
решение таким резким и повелительным голосом, что Пан¬
чо вскипел:
— По-вашему, выходит, поле не мое, и я должен его
освободить?.. Как бы не так!.. Хотел бы я посмотреть
на того, кто у меня его отнимет!
Лицо Панчо исказилось гневом, а глаза мрачно сверк¬
нули, и судья сразу сбавил тон. Тем не менее он предло¬
жил Панчо подписать бумагу, предупредив его, что в про¬
тивном случае его поведение будет рассматриваться как
неповиновение властям.
230
— Вот что, приятель, запомните: я живу на своей
земле, и никто меня оттуда не выгонит, — ответил Панно
и вышел, оставив судью с бумажкой в руке.
Он уже не успевал вернуться на ферму, чтобы про¬
ститься с Эмилио, Лаурой и Хулией. Да и не до того ему
было.
Панно привстал в стременах, чтобы получше усесться
в седле, которое теперь, когда он разволновался, казалось
ему неудобным. Лошадь было помчалась галопом, но он,
рассвирепев, осадил ее, изо всей силы рванув поводья:
его привела в ярость мысль о тех, кто хотел отнять у него
ферму. «Опять эти стервятники зарятся на мое поле!..
У них прямо слюнки текут!.. Конечно, им не терпится со¬
рвать куш, но, после того как я нынче осадил этого крюч¬
ка, у них надолго пропадет охота ко мне приставать».
Он знал, как обращаться с этими людьми, и ему было
не занимать твердости и упорства. Слишком много лет
он боролся за эту землю, и жена могла подтвердить, что
ему ничто не досталось даром. Лошадь, почувствовав, как
ослабли удила и обмякли ноги всадника, сбавила шаг.