Вспаханное поле
Шрифт:
тяжелыми, словно были налиты свинцом, и наконец оста¬
новился перед корралем, чтобы еще раз убедиться в том,
что сделал удачный выбор. Однако при виде лошадей он
испытал не радостное, а горькое чувство: они напомнили
45
ему о том, что впервые полк выступил без него. Никогда
еще он так не страдал, как в ту минуту, когда войско скры¬
лось в облаке пыли, повисшем над самой землей. Он не
обманывал себя, он знал, что больше
и никому не нужен, как скелет гуанако, гниющий на рав¬
нине. Даже возчик не обращал внимания на его нашивки
и называл его просто дон Сория. Это лишний раз подтвер¬
ждало, что его уже ни в грош не ставят.
Он поднял голову: жеребец индейского вожака, стояв¬
ший, как всегда, в стороне, вытянул шею и тихо заржал,
как бы призывая его. Сория яростно сжал костыли, зако¬
вылял к своему тайнику, достал бутылку и опять отхлеб¬
нул из нее. Потом вошел в ранчо и стал смотреть, как Мар-
селина наводит порядок.
— Послушайте, кум,— сказала она,— присмотрите-ка
за детьми, уже темнеет, а у меня еще ничего не готово.
Сория сел возле малышей. Ему не раз приходилось под¬
ниматься, чтобы посадить на место Сеферино, который то
и дело сползал с одеяла. Но он вставал не только для это¬
го: время от времени он шел приложиться к бутылке, и ее
содержимое быстро уменьшалось. Марселина заметила, что
Сория ведет себя как-то странно, но была слишком за¬
нята, чтобы разбираться в этом. Близилась ночь, а ей еще
надо было постлать постели. Хорошо еще, что дети не ме¬
шали работать.
Тихо надвигались сумерки, мало-помалу застилая го¬
ризонт и гася отблески заката на реке. Не только птицы,
но и равнина как бы съеживалась и замирала с приближе¬
нием ночи. И Сория, который здесь начинал новую жизнь,
испытывал невыразимую тоску, сопоставляя свои несбыв-
шиеся надежды с горькой действительностью. Слишком
много ударов обрушилось на него — больше, чем он мог
выдержать при всей своей стойкости. Даже самая ласко¬
вая собака завоет и оскалит зубы, если ее безжалостно
бить. А с ним судьба обошлась, как с собакой. Отчаяние
теснило ему грудь, и он встал, чтобы избавиться от чув¬
ства удушья. У него подгибались ноги, потому что он мно¬
го выпил, но он винил в этом индейца, который нанес ему
рану, и не только в этом, но и во всех своих несчастьях.
Из корраля донеслось характерное ржание, в котором
ему почудилась насмешка. Им овладело озлобление. Заме¬
тив на столе, который еще не внесли в ранчо, косарь, он
схватил
46
ковылял к корралю, уже тонувшему в полутьме. Сория
сразу различил жеребца, который по-прежнему стоял по¬
одаль от остальных лошадей и, завидев Сорию, снова за¬
ржал, ожидая, что его ласково потреплют по холке, как
это делал его первый хозяин, индеец. Сория, одурманен¬
ный алкоголем и кипящий злобой, направился к коню, ти¬
хо фыркавшему в предвкушении желанной ласки. Опер¬
шись о его круп, Ахенор бросил на землю один костыль,
чтобы освободить руку, в которой держал косарь, и при¬
мерился нанести удар, чтобы оскопить жеребца. Он даже
не подумал об угрожавшей ему опасности, о том, что он
сам может стать жертвой естественной ярости искалечен¬
ного животного. Но, неловко замахнувшись, чтобы при¬
вести в исполнение свое варварское намерение, он ступил
в навозную жижу, поскользнулся и упал. Он попытался
встать, но без костылей не смог удержаться на ослабевших
ногах и снова упал. Все вокруг него завертелось с голово¬
кружительной быстротой. Подавленный сознанием своей
беспомощности, он застонал, и слезы выступили у него на
глазах. Наконец, не в силах побороть слабости, вызванной
опьянением, он закрыл лицо руками и, лежа на животе,
уснул. Его разбудило прикосновение чего-то влажного и
бархатистого. Это жеребец терся мордой о его лицо. Было
уже совсем темно. Сория поднялся, уцепившись за гриву
коня, и обхватил руками его шею, чтобы удержаться на
ногах. Им овладела острая жалость к самому себе, и, при¬
пав к холке жеребца, он в бессвязных словах, прерывае¬
мых пьяной икотой, излил черную тоску, томившую его
со дня смерти Франсиски. Жеребец стоял неподвижно,
казалось слушая Сорию, и время от времени терся мордой
о его плечо, словно чувствовал всю глубину его печали.
И, когда Сория, подобрав наконец костыль, направился
к выходу из корраля, он пошел за ним и, проводив его до
самой ограды, долго смотрел ему вслед.
Дон Ахенор снова приложился к бутылке и, приоткрыв
дверь, заглянул в ранчо.
— Где же вы пропадали, кум? Я уже поужинала и
уложила детей,— проворчала Марселина.— Поешьте и вы.
— Не хочется.
Марселина только теперь заметила, что Сория пьян, и
сухо сказала:
— Я постелила вам. Вы как знаете, а я ложусь—у
меня на завтра много работы.