Вспаханное поле
Шрифт:
рый, позвав свистом свою лошадь, оседлал ее, привязал
к упряжке и поехал отвозить тарантас.
Когда он приехал на ферму, дон Томас вскапывал ого¬
род. Завидев его, фермер, тяжело дышавший от устало¬
сти и жары, оторвался от работы.
— Я думал, вы отдыхаете после обеда,— сказал Панчо.
— Много спать — добра не видать,— изрек дон Томас,
отирая пот с лица, и весело добавил:—Ты вот тоже не
лег вздремнуть, хоть и знал, что
Панчо сравнил поведение фермера с поведением отца
и Сеферино. Они по-разному смотрели на жизнь, а потому
по-разному поступали.
— Послушай,— сказал дон Томас,— хочешь я дам тебе
семян латука? Посадишь у себя...
— Зачем? Наши только посмеются надо мной, а есть
его не станут. Для них это — такая же трава, как и вся¬
кая другая.
Он замолчал, вспомнив, как донья Энкарнасьон подала
однажды на завтрак полную салатницу латука. Тогда он
впервые попробовал его, чтобы хозяйка не сочла его не¬
вежей. По своим привычкам и нравам, по самому укладу
жизни обитатели почтовой станции и фермы принадлежали
к двум разным мирам. Поступки дона Томаса внушали
Панчо уважение, и он не мог согласиться с мнением, ко¬
торое высказывал о нем отец. Но вместе с тем он призна¬
вал, что на почтовой станции жизнь была все же проще
и вольнее. Она и осталась бы такой, как была, если бы
железная дорога не переворошила все в этих местах, где
столько лет царил ненарушимый покой.
Вернув тарантас, Панчо поехал домой. Лошадь, не чуя
поводьев, шла шагом. Пашня осталась позади, и кругом
опять раскинулось нетронутое поле, поросшее бурьяном.
Когда он приехал в ранчо, отец и Сеферино спали крепким
сном. Панчо решил поохотиться и, взяв карабин, скрылся
в зарослях ичо. Вернулся он в сумерки Сеферино и отец
пили мате. Панчо присоединился к ним. Сеферино отыскал
гитару, которую Марселина спрятала после его отъезда, и
время от времени, отложив бомбилью, пощипывал струны.
Это раздражало Панчо. Но когда бренчание вылилось в ме¬
лодию, он был поражен. Музыка была исполнена затаен¬
ной грусти. В ее размеренных меланхолических звуках слы-
103
шалея плач — по-мужски сдержанный плач без слез, раз¬
ливавший печаль в медленно надвигавшихся сумерках, слы¬
шались дыхание дикой равнины, и шепот ветра в зарослях
ичо, и глубокая тоска по бескрайным просторам. Казалось,
это поют не струны, а голоса каких-то бесплотных существ,
изливающих свою скорбь. Дон Ахенор слушал
рино с тем же напряженным вниманием, с каким когда-то
в дозорах ловил невнятные шорохи, этот загадочный язык
пустыни.
В воздухе еще звучал последний аккорд, когда старый
солдат воскликнул, не в силах больше сдержать волнение:
— Кто тебя научил так играть?
Сеферино с минуту сидел молча, с отсутствующим
взглядом, потом, словно очнувшись от забытья, тихо от¬
ветил:
— Дороги, крестный... И одиночество.
Спустя некоторое время Сеферино, видя, что дом при¬
шел в запустение, а Панчо вынужден возиться со стряп¬
ней, сказал:
— Нам нужна женщина.
— Это верно,— согласился дон Ахенор.
Так как Панчо промолчал, Сеферино предложил, обра¬
щаясь к крестному:
— А если я поговорю с Клотильдой, чтобы она пе¬
ребралась к нам? Что вы на это скажете, старина?
— Что ж, поговори, — разрешил тот.
После одной из своих обычных отлучек Сеферино вер¬
нулся с Клотильдой. Дон Ахенор поставил свою кровать
возле койки сына и уступил им комнату. В несколько дней
женщина привела все в порядок, и мужчинам зажилось
лучше. Она была такая же покладистая, как Марселина.
И так же, как Марселина, ворчала, когда под вечер Сефе¬
рино седлал лошадь.
— Ну, чего тебя нелегкая несет в селение?
— Уж и нелегкая!.. Просто хочу прокатиться — глаза
потешить да ветра хлебнуть! — отвечал он, посмеиваясь.
Возвращался он за полночь и иногда привозил, как
прежде, бутылочку можжевеловой водки для старика.
Обычно после таких поездок у него на поясе оказывалось
серебряной монетой меньше. Но особенно заметно монет
поубавилось в тот день, когда Сеферино пригнал в ранчо
отару овец.
104
— Чта ж пустовать выгону, крестный,— сказал он.—
Уж никто и не помнит, что здесь была почтовая станция.
Это приобретение обрадовало Клотильду и несколько
рассеяло ее подозрения. Сеферино перестал отлучаться,
занявшись присмотром за отарой и табуном. Зато теперь
Панчо частенько седлал лошадь и пропадал до вечера. Ему
не сиделось дома - томило безделье. Но он не носился по
степи и не ездил в селение, а не спеша ехал по берегу реки
и по полю, пока не подъезжал к ферме. Посеянные им се¬
мена кукурузы дали богатые всходы. Глядя на эти сильные,
крепкие растения, он испытывал глубокую радость, словно