Жемчуг

Вольмарко Андрей

– Верно, - кивнул Робартон, явно удовлетворённый.
– А знаешь, почему?

– Потому что он считал, что его роль будет главной. А в итоге ему даже не досталось второго плана, - Синг внимательно смотрел на лицо Робартона. Однако оно было непроницаемо. Проклятый хитрец, абсолютно непробиваем.
– Более того, изменил город в итоге ведь и не он вовсе.

– Не он, - послушно согласился Робартон.
– С тех пор, я тебе так скажу, того знакомца никто не видел.

– Да ну, - Синг хмыкнул.
–

А я могу попытаться найти его.

– Да что ты говоришь, - Робартон с лёгкой полуулыбкой уставился на него.
– И где же?

– Вон, выгляните в окно, - Синг указал в сторону.

– Это не окно, это зеркало, пьяный дурак.

– Я знаю.

Повисло неловкое молчание, которым Синг в этот раз искренне наслаждался.

Не такая уж и сложная задача - поймать едва ли не хвастающегося человека на том, что хвастается-то он, как и все нормальные люди, своими заслугами.

Но Сингу сейчас и такой тусклый предмет гордости сойдёт.

– Я похоронил того своего приятеля, - лицо Робартона потеряло всякое выражение. Ни ярости, ни хитринки, ни веселья. Просто мёртвая маска.
– Четыре года назад похоронил.

– При каких же обстоятельствах?
– с издёвкой спросил Синг, отпивая ещё виски. Теперь гадостный вкус казался ему не таким плохим.

– Я положил память об этом приятеле на костёр с телом моей жены.

Что-то резануло Синга, и он скривился.

Безмозглый Робартон. Вот надо было ему украсть у него, Синга, эту маленькую победу? Ему что, сложно было обойтись без очередной порции вины?!

– Соболезную.

– Нечему соболезновать, - Робартон вздохнул и потёр кольцо на своём пальце.
– Я был женат и до этого. Но ту жену я потерял - из-за своей глупости. А эту я не хотел терять. Да что там - "не хотел терять"... Я любой ценой хотел сохранить её. Но...
– он нежно провёл пальцем по ободку кольца. И на его губах появилась такая умиротворённая улыбка, что Синг почувствовал, как что-то внутри тоскливо ноет.
– Она умерла, - улыбка Робартона умерла.
– Умерла при родах нашего мертворождённого ребёнка. И в могилу с ней лёг и тот мой приятель. Он всё время пытался изменить что-то, сыграть главную роль, не считаясь со средствами и жертвами. И чего он добился?

Действительно, подумал Синг. Чего.

– А я...- Робартон обвёл руками свою контору.- Я играю ту роль, которую надо играть кому-то. Как и хотела моя жена, - голос Робартона стал едва ли не просящим. Просящим что-то у кого-то, кого Синг не видел и увидеть не мог.
– Моя Мэли Робартон. Она хотела, чтобы я делал что-то хорошее - но не был на главных ролях. Зачем? Ведь добро остаётся добром, откуда бы ты его не делал. Со сцены или с подмостков. Верно?
– и он поднял пронзительный взгляд на Синга.

– Верно, - хрипло прошептал Синг.

Он ведь прав. Хоть со всей этой историей и переборщил. Но... Верно ведь сказал всё. Нельзя быть затычкой в каждой бочке. Нельзя ожидать, что сможешь сделать всё в лучшем виде только потому, что ты - это ты.

В конце концов, он не главный герой в книге. Он - лишь один из героев. Из тысяч таких же героев, каждый из которых имеет равные шансы на смерть, успех и счастье.

– Теперь, я надеюсь, ты займёшься лекарством?
– спросил Робартон. Без угрозы, без намёка. Действительно спросил.

Синг бы хотел научиться делать так же - без угроз, заискиваний и других попыток манипулировать отвечающим.

– Да, займусь лекарством, - пообещал он со вздохом.
– А ты, Ирвин, береги себя. Следи за ногтями. Если почернеют - бегом к нам.

– Это признак болезни?

– Больны все. Почернение ногтей - признак последней стадии, - произнёс Синг, вставая. Странно, но его почти даже не шатало.

Когда он уже почти дошёл до двери, что-то дёрнуло его остановиться. И, уже держа руку на дверной ручке, обернуться и откашляться.

– Чего ещё?
– без раздражения спросил Робартон. Даже как-то... Доброжелательно.

– Почему ты не пьёшь? Как ты можешь не пить после такого?
– Синг говорил тихо, пытаясь не примешивать никаких эмоций в слова.
– Жена, ребёнок... Восстание. Как ты можешь не пить после такого? Я не смог спасти людей - и уже пью, ища спасения. А ты...
– он запнулся.
– Как?..- глупо закончил он.

Робартон, вопреки ожиданием, на вспыхнул. Не нахмурился. Да не удивился.

Улыбнулся с такой нежностью, что у Синга защемило сердце.

– Последние её слова, - тихо проговорил Робартон, улыбаясь.
– "Если я вернусь, а ты будешь пьян - тебе конец, Ирвин Кроун Робартон!"

Синг кивнул. Молча и серьёзно.

А затем вышел прочь.

Ему нужно было заниматься лекарством.

Мир доносился до Синга так, будто бы кто-то залил ему уши водой.

Это и понятно - он не спал уже вторую ночь. Закрывая глаза, он пытался погрузиться в успокоительный сон - но вместо этого под опущенными веками набухали тревожные мысли и идеи.

Он абсолютно вымотан, выжат и пуст. А ведь прошло всего семь дней с того момента, как он крепко взялся за лекарство.

– Семь дней, - хрипло пробормотал он, вяло скользя взглядом по страницам "Лекарского искусства". Буквы уже не складывались в слова, а потому он оттолкнул от себя толстый трактат с пораженческим вздохом.

Он сидел в своей комнате уже семь дней. Семь грёбаных дней, которые смазались и слились в один. Отвратительно долгий и унылый. Будто проживаешь один и тот же день - снова и снова.