Бастард
Шрифт:
— Я принял вызов на кулачный бой и едва не победил Лиарда. К тому же, думаю, свою роль сыграла моя внешность, Ваше Величество.
— О, да, я понимаю и прошу простить за такую бестактность.
— Не стоит, Ваше Величество, я уже привык, — он сказал это не слишком сухо, но и не слишком мягко, ровно так, как это было нужно, равнодушно, но без перебора, однако, в любом случае, это было неестественно, неестественно, но как–то уж очень гармонично сочеталось с образом принца. — С вашего позволения, я начну рассказывать. Мы выехали рано утром…
Когда Адриан закончил рассказ, король уже стоял к нему спиной, скрестив руки на груди. Принц ждал, пока властитель Сарта хоть как–то отреагирует на это повествование с весьма печальным концом, но монарх пока молчал. Молчал и не двигался, будто бы был тут вовсе и не он, а манекен, на который просто напялили парик, маску и королевскую одежду. Вот только от бездушной куклы венценосного мужчину отличало то, что он ещё дышал. Дышал тяжело, но спокойно, грудь его вздымалась крайне размеренно. Молчание затянулось и уже начинало звенеть
— Это не слишком хорошие новости, которые могут стать предзнаменованием конца.
— О чём Вы, Ваше Величество? — удивлённо воскликнул Фельт, которому молчание уже надоело жутко, потому он и поспешил воспользоваться первым же подвернувшимся случаем, чтобы хоть как–то подать голос и для себя разорвать тяжёлый давящий занавес тишины.
— О том, что то природное зло, обитавшее здесь задолго до прихода людей, вот–вот готово снова предъявить свои права на эти земли. Всё чаще до меня доходят сведения о горных великанах, спускающихся вниз, обваливающих шахты и целые районы гномьих подземных городов, об элементалях, которые всё дальше отдаляются от «гладких камней», причиняя всем вокруг множество всевозможных неудобств, о чрезмерной активности порталов, о нежити, которая выходит далеко за пределы кладбищ и некрополей. С севера не раз уже приходили вести о том, что морозы крепчают всё сильнее, что всё чаще происходят очень странные события, что в небе даже несколько раз видели дракона. В последнее я не верю, ведь эти огромные рептилии вымерил уже много лет назад, но я многое знаю о Ледяной Пустыне. Там нет никаких явных опасностей: ни хищников, ни каких–то враждебных государств, ни варваров. Она страшна именно тем, что в ней таится какой–то неведомый нам ужас, угроза, которую изо дня в день я ощущал, когда гостил в Дашуаре по государственным делам. Но до этого от неё нас защищал Ланд. Страна, уже свыкшаяся с соседством этих мертвых и замёрзших краёв, которые многие называют местом, где встречается наш мир и Бездна. Страна, научившаяся уже защищать и себя, и соседей от ледяного дыхания заснеженных просторов, закованных в морозной клетке. Но теперь тюремщики из Дашуара перестали следить за своим заключённым, слишком увлёкшись раздорами внутри страны, обратив свой взгляд от пустынного севера к югу. И узник воспользуется этим. Он уже начинает потихоньку тянуть свои руки через каменные решётки гор, он уже нащупывает земли Сарта, а эти жадные пальцы загребут всё, что посчитают нужным, всё то, что посчитают своим по первобытному праву сильного, потому как у Ледяной Пустыни нет чувства меры, ведь она бездушна совершенно. Даже странно, что сейчас я говорю о территории на карте, как о чём–то одушевлённом, но это лишь подтверждает её уникальность, странность и могущественность. Я слышал, как однажды она уже предъявила свои права на земли близ Дашуара. Помню последствия этих притязаний, помню холодок, пробежавший у меня по спине, когда я читал то письмо, помню странное ощущение взгляда в спину и липкого вязкого страха перед неизвестным. Я не хочу, чтобы трагедия баронской резиденции повторилась уже на моих землях. Не хочу оказаться один на один с хищником, чей оскал предоставляет на всеобщее обозрение белоснежно–совершенные зубы. Но для того, чтобы избежать этого, мне каким–то чудом надо содействовать подавлению конфликта в Ланде мирным путём. Так, чтобы это не выглядело интервенцией. Так, чтобы Сарт смог остаться за кулисами, чтобы никто не знал о том, что я приложил к этому руку. Я уже был готов, знал, как провернуть эту хитрую аферу, выбрал нужного человека и сторону, которую принял бы в данной ситуации, в руках у меня были все средства, но в один миг я потерял всё! Потому что один тщеславный болван отказался сидеть сложа руки, когда его брат и друг идут сражаться с опасной нечистью, и как зелёный юноша кинулся в разрушенный замок, чтобы свершать подвиги! — король зло распахнул шторы. Свет, хоть он был и весьма тусклый — за окном вечерело — больно резанул глаза принца и барда, заставив их сощуриться. На мгновение стало различимо раскрасневшееся от искреннего гнева лицо монарха, но после оно снова погрузилось в таинственную темноту.
— Дезард. Должен был отправиться в Ланд именно он, я прав? — зачем–то задал вопрос Адриан, хотя ответ.
— Да, ваша догадка абсолютно верна, — король уже почти успокоился, его резко повысившийся голос снова стал спокойным, снова в нём зазвучала странная заботливость. Бастард помнил, что у его отца голос тоже часто становился таким. Видимо, это было отличительной чертой всех хороших королей. — А если вы так быстро поняли это, хотя, право, было и не очень сложно, но всё равно должны понять, как меня сильно потрясло сообщение о том, что он погиб. Я знал его не только как своего верного подданного, как лучшего из наших «людей из тени», но и как человека, он действительно был моим другом. Я несколько дней не говорил ни с кем. Если честно, то вы первые. Первые, потому что именно вы смогли пролить свет на причину его смерти. Ещё где–то в глубине души я боялся, что он умер бесчестно, так, как не заслужил, потому что был действительно хорошим человеком. Но теперь вы успокоили мою душу хоть немного. Он
— Замечательно, но теперь нам стоит вернуться к насущным делам, — на этот раз слова Адриана звучали куда более сухо, чем то позволял этикет, но, всё ещё следуя некоторым традициям Вольных, не любил, когда кто–то много говорит об умерших, восхвалял их. Мёртвым нужен покой и ничего более. Чем больше плача и страданий, тем сложнее им покинуть мир живых. Люди, сами того не зная, преумножают популяцию призраков и духов, которых боятся и ненавидят всей душой, не давая им уйти восвояси.
— Да, вы, несомненно, правы, — король снова стал серьёзным, кажется, даже нахмурился. Он вновь предстал тем самым сильным, волевым королём, который смог поднять на ноги новое молодое королевство после долгих и тяжёлых лет войны, смог сделать так, чтобы Сарт стал настоящим примером терпимости и культурного процветания, невероятно мудрого короля, которым он, безусловно, и являлся.
— Тогда я, как человек, родившийся в Ланде и переживающий за его судьбу, считаю своим долгом спросить о том, какую сторону Ваше Величество выбрало в конфликте, который там имеет место?
Все напряглись. У принца возникло трудно преодолимое желание снова потянуться к Диарнису, висевшему на поясе. Но король, казалось, не был взволнован, потому что, вроде бы, на его губах плясала лёгкая улыбка человека, который знает больше, чем его собеседники и вот–вот собирается выложить все свои карты из рукава на стол.
— Неужели вы не догадываетесь? — он сложил руки за спиной.
— Нет. Я не знаю вас, Ваше Величество, поэтому и не берусь предполагать.
— Очень правильная, я бы даже сказал, мудрая позиция, чего и следовало ожидать. Тогда тем более понятно, какую сторону я собираюсь избрать.
— Я не совсем понимаю, — желание всё–таки пересилило его сдержанность и показную холодность, в ладонь как влитая легла рукоятка полуторного меча.
Заметивший этот непроизвольный жест, Фельт закусил губу и шумно выдохнул. Его Величество же, то ли действительно не увидело этого, то ли притворилось. И снова факт, который нам никогда не удастся узнать достоверно, остаётся лишь строить догадки и выдвигать гипотезы. Как и в большинстве случаев, в принципе, когда дело касается каких–то исторически важных или же просто древних событий. Всегда есть лишь бесчисленные теории и всегда за истину принимают ту, создатель которой кричит громче всех.
— Я выбираю сторону тех, кого люди называют «храмовниками». На чём основывается это решение? Да на том, что их идеалы мне как–то ближе но, мало того, их крики о том, что жив человек, способный продолжить внезапно исчезнувший королевский род, не такие глупые и безосновательные, как это могло показаться на первый взгляд.
Адриан выдернул меч из ножен и начал оглядываться по сторонам, ожидая, что маленькую комнату должны были наполнить агенты Гильдии Сейрам. Может, даже сам Глава выйдет, чтобы словить того, кто мог так беспардонно вторгнуться и нарушить его столь далеко идущие планы. Но никого не было. Никто не появился, никто не нападал, не размахивал мечами и кинжалами, не наводил на него самострелов, из желобов которых на принца хищно щерились бы калёные наконечники болтов. Здесь по–прежнему находилось лишь три человека: Адриан, уже опустивший меч, Фельт, в глазах которого читался лёгкий испуг, и король, глядящий на своего гостя весьма и весьма удивлённо.
— Что заставило вас так беспокоиться, принц?
— Принц?! — у Фельта буквально отвалилась челюсть, о чём можно было судить по блеснувшим в темноте идеально белым зубам юноши.
— Именно так, — король утвердительно, — сейчас вы, господин бард, действительно находитесь в необычайно высоком обществе, в котором вряд ли кому–нибудь ещё удавалось остаться наедине с представителями, так сказать, элиты.
— Вот уж никак не мог подумать! — воскликнул молодой поэт, переводя удивлённый взгляд со своего спутника на короля и обратно. Эта новость действительно поразила его живое воображение и пламенное сердце. — Даже не верится, хоть это и сказали это мне вы, Ваше Величество!
— Как вы догадались? — пока что прятать меч обратно в ножны Адриан совсем не спешил.
— Очень просто. Невероятно просто. Твой меч, ставший легендарным в Ланде, однако ты не боялся его обнажать и носить везде тут, в Сарте, ибо справедливо думал, что здесь о нём никто и слыхом не слыхивал, и уж тем более не узнает его.
— Если я правильно понял ход ваших мыслей, то оказался в этом не прав, верно?
— Я бы сказал, не совсем прав, потому что забыл о людях более образованных, которые имеют дурную привычку знать больше, чем все остальные. Я сразу узнал этот меч. И решил столь важную деталь предстоящего именно сейчас, несколько минут назад, в этой самой комнате. Думаю, кто–нибудь через много–много лет узнает об этом разговоре и напишет картину в тёмных тонах, на которой будет изображён освещённый со спины светловолосый мужчина в богатой одежде, юноша в новеньком камзоле, взгляд которого блестит удивлением из темноты, но свет, падающий из окна, всё–таки выхватывает часть его лица, и там будет ещё третий человек, но эту личность из эстетических соображений художник не включит в основную композицию, лишь кратко обозначив её силуэт во мраке. Единственным же явным свидетельством того, что здесь точно есть кто–то третий, будет изумительный меч, который, казалось бы, светится, являясь самым ярким предметом на всей картине. Это будет действительно неповторимое полотно, если за него возьмётся талантливый человек. Жаль только, что мы с вами, господа, вряд ли доживём до того момента, когда это чудное творение увидит свет, потому что об этом разговоре, если и узнают, то узнают очень и очень не скоро.