Бастард
Шрифт:
— Судя по всему, новости эти не слишком утешительные, — скривился я, видя, как мой друг пытается скрыть тревогу в своих глазах, изредка бросая взгляды на обруч, который я, как и прежде, не снимал.
Даже не знаю почему, но эта вещица чем–то притягивала меня к себе. Может, кровавой историей её предыдущего владельца, может, тем, что Рилиан говорил о проклятье, будто бы наложенном на это украшение, а, может, была тому причиной странная зависимость, которая выработалась у меня к ней. И этот камень со следом от Диарниса на нём всегда приковывал к себе взгляд в те редкие минуты, когда мне удалось взглянуть на своё отражение в зеркале или на глади воды. В какие–то мгновения это даже начинало меня пугать, но потом я быстро забывал об этом, погружаясь в тот немного новый мир, открывшийся мне после того, как в Бездне этот обруч по случайности попал ко мне, а я спустя несколько месяцев надел его. Когда Нартаниэль понял, что его «незаметные поглядывания» уже перестали быть для меня тайной, он без каких–либо обиняков сразу же заявил мне то, что я и ожидал от него услышать в подобной ситуации:
— Думаю, тебе стоит избавиться от него, — странно,
Видимо, на нём так неблагоприятно сказывались долгие и тяжёлые переговоры, а такие их последствия лишь ещё больше подогревали во мне интерес к результатам, однако, вопрос с этим артефактом нужно было решить именно сейчас, дальше медлить было просто нельзя. А кто может мне помочь в этом лучше, чем мой старый друг, да и к тому же один из самых сильных магов, которых мне посчастливилось узнать на протяжении жизни? Совершенно верно! Никто! А потому только с ним и стоило говорить об этом. К тому же это было что–то вроде дани уважения нашему давнему знакомству и тому множеству дорог, что мы с ним проехали, прошли или проплыли бок о бок. Да, я никогда не забуду те дни! Никогда, потому что именно они были доверху наполнены той чудесной, романтической живостью, которая присуща всем молодым. Очень жаль, что у некоторых эти прекрасные годы отобрала война или какие–нибудь другие несчастья, как это случилось с Адрианом из–за важных государственных дел (хотя, как по мне, нет ни одной достаточно веской причины, чтобы отбирать у людей их драгоценную во всех смыслах этого слова юность). Зато как было приятно смотреть на того же самого Фельта, столь увлечённо впитывающего в себя всё новое, от какой–то невзначай кинутой реплики мимо проходящего охотника или старика, до самой атмосферы этого города и окружающих его кажущихся бескрайними болот. Пусть за этим понаблюдать мне довелось ещё меньше, но как увлечённо он говорил, спорил и работал. Право, если этот парень был не гением, то я ничего не понимаю в творческих людях! Так же выделялся пусть уже и слегка угасающим, но всё ещё горевшим огнём молодости маг в красном. Он тоже был невероятно увлечён своим делом, всё время на земле рисовал какие–то формулы и знаки, часто сидел в стороне от всех, совершая какие–то ритуалы, смысл которых был известен разве что ему одному. Кажется, он искренне верил в то, что в области магии, которую он практиковал, ему удастся совершить революцию, которая перевернёт понимание его коллег, да и вообще всех окружающих. Что же, мне оставалось лишь горячо, сбивчиво и пылко пожелать ему удачи и крепко пожать протянутую руку. Однако стоит вернуться пока ко мне и моему вопросу, отойти пока от идеалистического будущего, которое могли нам устроить этот пламенный культурный деятель и не менее верный своему делу учёный, пусть его наука и была магией. Так сказать, из розового тумана снова оказаться в серо–зелёном тумане негостеприимных даргостских болот.
— Тебе нужно избавиться от него, навсегда, — видя, что я снова витаю в своих весьма далёких от суровых реалий жизни облаках, со столь несвойственным для него нажимом повторил эльф.
— Неужели ты не слышал, что сказал тот странный призрак? — снова я скорчил какую–то гримасу, исказившую и без того болезненно выглядящее лицо, превратив его и вовсе в уродливую карнавальную маску, которую обычно надевают артисты, играющие в неописуемо душераздирающе ужасных в своей правдивости трагедиях. — Это невозможно. Он пытался и не один раз, кажется, если я правильно запомнил и расслышал его слова. Вещица–то непростая, всегда к нему обратно приходила, при этом оставляя множество людей лежать в канавах с перерезанными глотками или трепыхаться на дне озера вместе с рыбами, которые таращили бы на свежеиспечённого трупа свои стеклянные ничего не понимающие глаза. Значит, своим относительным бездействием я, фактически, спасаю жизнь некоторым людям. Разве это так уж плохо, а? — я вскинул брови и глянул на остроухого, который так и не удосужился сменить своей позы, что даже немного раздражало меня, делая его уж слишком похожим на статую какого–нибудь надменного владыки, полководца или же обыкновеннейшего героя древности.
— Нужно хотя бы попытаться это сделать. Посмотри, что этот артефакт сделал с тобой. Он же медленно сводит тебя с ума своим влиянием. Нужно лишь разобраться в его свойствах и природе. Потом уже не составит совершенно никакого труда избавиться от него так, чтобы он уж точно не попал больше ни к кому в руки, уж тем более не вернулся обратно, если, конечно, нам не удастся его уничтожить, а это я буду стараться сделать в первую очередь! — эльф говорил всё громче и громче пока окончательно не перешёл на крик, но тут же осёкся и огляделся по сторонам, будто бы желая удостовериться в том, что его сейчас никто не слышать, пусть сие действие и было немного глупо в нашем положении, ибо было понятно, что нас здесь никто не мог слышать посторонний, так как хижина стояла почти на самой окраине, а немногочисленные жители предпочитали ютиться как можно ближе к уже упомянутому мною гигантскому дереву.
А от наших товарищей этот разговор скрывать было бы ещё большим идиотизмом, потому что я знал, что как минимум Рилиан и тот маг явно обеспокоены этой вещью и тем, что я с ней никогда не расстаюсь. Молодой паладин знал историю артефакта и его предыдущего владельца как никто другой, а волшебник уже видел обруч мельком, когда шёл вместе с Адрианом по неприветливой чёрной Бездне, в которую они каким–то неведомым образом попали вместе с пленниками, засосав при этом ещё и нас с эльфом, и уже тогда он почувствовал нечто странное в этом не слишком заметном на первый взгляд предмете. Сам же принц, как я понял из своих непродолжительных наблюдений, если чего–то не понимал, как это было в конкретной ситуации или же в магии вообще, предпочитал не вмешиваться, а Фельту же просто хватило ума молчать и не всовывать свой нос, куда не следует.
— А ты не думал, что он пытался это сделать? Он, конечно, очень скользкий и подозрительный тип, но всё же не глупец, и это понятно сразу, разве нет? Или ты считаешь, что он был настолько твердолобым, и просто ему не пришло в голову пойти и отдать его гномам в утиль на перековку, а? Ты это хочешь сказать? Что–то раньше я за тобой такой наивности не замечал, Нартаниэль. Наверное, ты очень и очень устал во время этой бартасовой удалённой аудиенции королевы. Это, кстати, сразу же заметно, тебе нужно срочно поспать, но для начала съесть и выпить чего–нибудь, не находишь? Пошли, нас уже, наверняка, все заждались.
— Они нас не ждут, я сказал, что мы придём ещё не очень скоро, потому что этот вопрос действительно важен, мой старый друг. Я догадываюсь, почему он не сказал нам ничего о своих попытках, хотя они, несомненно, имели место. Причём далеко не одна, в этом я уверен. Скорее всего, они либо не увенчались успехом, и ему так и не удалось найти в ходе этих «экспериментов» подходящего действенного способа, либо ему это всё–таки удалось.
— Что? Удалось? — я резко вскинул голову, до того я разглядывал свои ботинки, вернее, следы засохшей грязи на них. — Это уже как–то совсем не вяжется, разве нет? Он узнал нечто такое, что могло стать шансом избавиться от вещицы, которую он, судя по всему, ненавидел больше всего на свете, но при этом не воспользовался столь удачно подвернувшимся шансом? Как так? Я не вижу логики. Ты уверен, что ничего не упустил в своих рассуждениях? — я приподнял брови и глянул на эльфа, но он, видимо, был твёрдо уверен в верности выводов, а потому мне стило либо удивляться и самому строить какие–то невероятные догадки, либо ждать продолжения от моего друга. К счастью, мы оба предпочли второй вариант первому, что обоим давало максимум информации и высказанности.
— Всё очень и очень просто. Он действительно верит в то, что нам подвластно немного изменить мир посредством своих действий, а потому ни в коем случае он не мог допустить того, что бы мы подвергли себя даже крошечной опасности. Он поэтому не сказал нам ничего, заранее зная, что самим в этом круговороте стремительных событий нам ни за что не успеть самим выяснить то, что удалось узнать ему. А знание это, как мне кажется, имеет потенциальную опасность, поскольку для уничтожения этого артефакта наверняка нужно или провести особый ритуал, или же найти место, где обруч был создан, как это обычно бывает. Ты ведь знаешь, что все заявления ваших псевдо–магов–учёных о том, что подобные теории являются лишь предрассудками и вымыслами недалёких крестьян ничто большее, как ничем необоснованные и пропитанные фальшивым пафосом и самодостаточностью теории? Вещь всегда будет связана с тем местом, где она появилась. Эти трактаты о «следах», помнится, ты читал, когда мы случайно набрели на бродячего эльфийского друида, который хоть и был не в своём уме, но успел до этого составить достаточно, чтобы оставить значительный вклад в развитие магической науки эльфов. Очень жаль, что не удалось уговорить отдать их добровольно.
— Что? Мы, кажется, оставили его тогда в покое и даже обеспечили какими–то деньгами. Пусть это и была совсем незначительная, мизерная для его нужд сумма, но всё же доброе дело. Однако вернёмся к твоему «не удалось уговорить отдать их добровольно». Что это значит, Бартас тебя дери, а?! — я приблизил лицо почти вплотную к Нартаниэлю, глядя в его зелёные глаза, а он смотрел на меня сверху вниз, в общем, я был в самой проигрышной для такой «игры» позиции.
Как и ожидалось, эльф не пожелал развивать эту тему дальше, но я тоже не собирался так просто отступать.
— Вернёмся к оставленной теме, — сухо отрезал он и предупреждающе сверкнул глазами.
Ха! Очень смешно, эти приёмчики я уже давно изучил и не поведусь на них, как зелёный, ничего не знающий юнец. Не пройдёт, старый друг, не пройдёт! Не отвертеться тебе от моих вопросов, а в том, что я их буду задавать много, ты не сомневайся даже на долю секунды. Ведь это ещё один аргумент в пользу нашего извечного спора на счёт того, что ты сможешь когда–нибудь отказаться от лояльности к своей сказочной королеве. Сомневаюсь я в этом, мой остроухий товарищ. Ты уже слишком долго крутишься в этом водовороте, что бы просто так взять и выплыть оттуда. Жаль, конечно, но это так, пусть ты с этим и не согласен, но пора бы уже смириться с фактом. К тому же, у тебя достаточно веская причина есть. Ты женат, у тебя есть семья, и именно забота и ответственность за неё заставляет тебя быть одним из тех, кто склоняет колени и бьёт челом перед троном Лесной Госпожи. Но, что самое странное, тебе никогда даже в голову не приходило то, что, может быть, большей степенью внимания к ним было бы то, что ты всё время находился рядом с ними, читал сказки своей малышке, а не блуждал в это время где–то на просторах Ланда и не только вместе со своим другом, который никогда ничего подобного не знал, а потому особенно сильно переживает за счастье твоего семейного очага. Мне ведь несколько раз удалось видеть твою жену. Это не та женщина, которая могла бы выйти замуж просто из–за положения, она действительно любит тебя большой глупый эльф. Но ты отрицаешь ту невозможно глупую для тебя идею, что ты можешь сделать их счастливыми, просто находясь рядом. Ты откидываешь её в сторону, где гниёт куча никому не нужного мусора сантиментов и прочей ерунды, а после молча смеёшься в лицо тому, кто посмел высказать тебе в глаза подобную глупость. В этом весь Нартаниэль, что уж тут поделать? Только смириться, потому что он уже не изменится. Эльфы костенеют в своих взглядах и принципах даже раньше, чем мы, люди, превращаясь в надоедливых брюзжащих стариков, с которыми ну совершенно неинтересно спорить.