Бенони (пер. Ганзен)
Шрифт:
Настроеніе въ просторной парадной горниц Макка было не особенно праздничное. Бенони привыкъ къ иному. Когда случалось ему въ сочельникъ сидть одному, то онъ, бывало, распвалъ отрывки изъ псалмовъ въ промежутки между рюмочками и читалъ молитвенникъ. Здсь же было какъ-то жутко, — ужъ больно много оставалось пустого мста: въ горниц не было даже стульевъ, а всего пара дивановъ, — стулья унесли въ столовую къ ужину.
Маккъ по старинному обычаю веллъ зажечь люстру съ сотней хрустальныхъ подвсокъ, и самъ расхаживалъ по горниц разодтый, въ вышитыхъ бисеромъ туфляхъ, и покуривалъ трубку съ длиннымъ чубукомъ. Онъ не говорилъ, какъ вчера и третьяго дня, о цнахъ на треску, о наживк, о купл и продаж, но — ради сочельника — о разныхъ мелочахъ, разсказывалъ исторіи, вычитанныя изъ газетъ, и про дда своего, который живалъ въ Голландіи. Время отъ времени онъ подливалъ въ стаканчикъ Бенони, и самъ выпивалъ съ нимъ.
Но вотъ, ключница распахнула
Маккъ пошелъ впереди, Бенони за нимъ. И въ столовой было столько же свта: горли и люстра на потолк и четыре пары канделябръ вдоль длиннаго стола.
Ключница отворила дверь въ кухню и тоже позвала:- Милости просимъ, пожалуйте и вы сюда!
Стали потихоньку, степенно, входить вс служащіе и работники: дворники, два кузнеца, рабочіе съ пристани, пекарь, бондарь, молодцы изъ лавки, два мельника, — почти вс съ женами, но безъ дтей; затмъ кухарка, скотница, Элленъ Горничная и, наконецъ, двое призрваемыхъ стариковъ, сдыхъ какъ лунь, Фредрикъ Менза и Монсъ. Изъ этихъ двухъ стариковъ Монсъ попалъ въ Сирилундъ первый, чтобы отбыть свои положенныя три недли. Было же это давно, когда Фердинандъ Маккъ еще былъ женатъ, и дочка его Эдварда была двочкой. Но, когда три недли прошли, Монсъ заупрямился переходить къ другому призрвателю, пришелъ къ Макку и мадамъ Маккъ безъ шапки и сталъ просить позволенія остаться. — «Оставайся»! — сказалъ Маккъ. О, Маккъ былъ не изъ такихъ, которые выгоняютъ людей, — большой баринъ! И Монсъ остался, бродилъ по двору, кололъ дрова и болталъ самъ съ собой; жилось ему хорошо, и одежи и пищи было вдоволь. Монсъ былъ коренастый, сутуловатый старикъ, настоящій долгобородый Моисей, съ носомъ крючкомъ, безпритязательный и незлобивый, какъ ребенокъ. Прошло лтъ двнадцать, жена Макка померла, дочка Эдварда выросла, а Монсъ поизносился; руки и спина стали не прежнія, и ему уже не подъ силу было таскать дрова для всхъ печей. Тогда онъ взялъ да свелъ знакомство съ Фредрикомъ Мензой, такимъ же дряхлымъ старикомъ, какъ онъ, чтобы имть подмогу и пріятную компанію въ работ, Фредрикъ Менза въ свою очередь пошелъ къ Макку и Эдвард и стоялъ передъ ними безъ шапки, кланяясь и прося позволенія остаться. Маккъ былъ все тотъ-же и сказалъ:- «Оставайся»! — Съ тхъ поръ въ Сирилунд жило двое призрваемыхъ; они были неразлучны, возились съ дровами и все больше и больше впадали въ дтство. Монсъ былъ коренастый и плечистый, съ походкой въ развалку, а Фредрикъ Менза худой, высокій, словно монументъ. Оттого-то, врно, и дочь у него вышла такая красивая, стройная. Ее сначала держали горничной въ Сирилунд, а потомъ выдали замужъ за младшаго мельника…
Ужинъ былъ поставленъ обильный. И всмъ полагались серебряныя ложки и вилки, — и богатому и бдному.
— А что же смотритель маяка съ женой? — спросилъ Маккъ.
— Мы ихъ звали.
— Позовите еще разъ.
Элленъ Горничная, такая субтильная, шустрая, мигомъ шмыгнула за дверь позвать смотрителя съ женой. Никто и не дотронулся до кушаній, пока т не пришли; только выпили по рюмочк; наливать былъ приставленъ одинъ изъ лавочныхъ молодцовъ, Стенъ.
Чета съ маяка была незначительная скромная пара, по бдности своей въ потертомъ старомодномъ плать. Безрадостная жизнь и губительная праздность на маяк рано наложили на лица мужа и жены печать тупости, придурковатости. И какъ они успли надость другъ другу, съ какимъ трудомъ принуждали себя хоть на людяхъ быть между собой вжливыми, передавать другъ другу то или иное блюдо!
На нижнемъ конц стола сидла жена младшаго мельника; ей поручили угощать двухъ призрваемыхъ, которые были вообще слабоваты. Какой красоткой расхаживала она по горницамъ Сирилунда лтъ двадцать тому назадъ! Теперь она растолстла и обзавелась двойнымъ подбородкомъ, но все-таки была еще очень недурна и сохранила свжій цвтъ лица. Ни слда старости! Дальше сидла Якобина, которую выдали замужъ за Оле Человчка. Она была съ юга, изъ Гельгеланда, востроглазая брюнетка, съ курчавыми волосами, за что ее и прозвали Брамапутрой. Никто бы и не поврилъ, что прозвище это придумалъ въ счастливую минуту высохшій смотритель маяка.
Маккъ сидлъ и посматривалъ вдоль всего стола; онъ зналъ всхъ, а почти всхъ двушекъ и замужнихъ женщинъ даже очень хорошо, и каждый сочельникъ сидлъ вотъ такъ, поглядывая на знакомыя лица и вспоминая…
Да и мельничиха разв не вспоминала, тяжело дыша пышной грудью? А Брамапутра, — поблескивая глазами и вскидывая курчавую голову? Когда подали еще водки, она выпила свой стаканчикъ до дна и совсмъ ошалла, далеко вытянувъ подъ столомъ носокъ своего башмака. Что же до Макка, то, глядя на его серьезное лицо, никому бы и въ голову не пришло, какъ хорошо и пріятно уметъ онъ обниматься и нжно глядть. Онъ съ подобающими промежутками поднималъ свой стаканчикъ и говорилъ Стену:- Надюсь, ты не забываешь подливать всмъ? — Когда же онъ замтилъ, что бдняга виночерпій самъ не успваетъ куска проглотить
Одни старики Фредрикъ Менза и Монсъ ничего не слыхали; только чавкали медленно и тупо. Монсъ все больше и больше уходилъ головой въ свой шерстяной шарфъ и ширился въ плечахъ; Фредрикъ Менза наоборотъ все вытягивался кверху, — худой и похожій на хищную птицу, но такъ же выжившій изъ ума, какъ и тотъ. Они оба были похожи на выходцевъ изъ могилъ, и пальцы ихъ тихо шевелились, словно червяки. Увидавъ что-нибудь на стол подальше, до чего ему было не достать, Фредрикъ Менза привставалъ и тянулся туда. — Что ты, чего теб? — тихо спрашивала дочь, подталкивая его; затмъ совала ему въ руку кусокъ чего-нибудь, и старикъ былъ доволенъ. Монсъ облюбовалъ блюдо съ ветчиной и давай ковырять въ немъ; ему сейчасъ же пришли на помощь и дали кусокъ. Монсъ поглядлъ на этотъ кусокъ, который сначала почему-то не давался ему въ руки, а теперь вотъ попался, потомъ обильно намазалъ его масломъ и началъ уплетать. Ему сунули въ руку еще ломоть хлба, и червеобразные пальцы цпко его схватили. Скоро ветчина исчезла; Монсъ таращился на свою тарелку, но она была пуста. — У тебя же хлбъ въ рук,- напомнила ему мельничиха, и Монсъ, довольный и тмъ, принялся за хлбъ. — А ты помакни его въ чай, — совтовали ему. Вс готовы были помочь этимъ живымъ трупамъ, поухаживать за ними. Кто-то спохватился, что у бдняги въ рукахъ одинъ сухой хлбъ и поспшилъ надлить его масломъ и другими лакомыми вещами. Словно калка-великанъ, словно гора, сидлъ Монсъ и угощался. Но вотъ съденъ и хлбъ, и онъ таращится на свою пустую руку и говоритъ, словно человкъ: — Нту больше. — Нту больше, — вторитъ ему, словно попугай, Фредрикъ Менза, такъ же выжившій изъ ума, какъ и онъ.
Эти двое стариковъ, съ замусленными лицами, грязными руками, воняющіе отъ дряхлости, распространяли вокругъ себя на нижнемъ конц стола невообразимо отвратительную атмосферу, какое-то скотское настроеніе, передававшееся и дальше, по об стороны стола. Не будь это въ столовой у самого Макка, не долго было бы совсмъ оскотиниться… Среди гостей за нижнимъ концомъ стола не слышно было ни единаго разумнаго слова, вс были поглощены однимъ — ублажали дряхлость. Наконецъ, Монсъ усталъ сть, и принялся таращиться на свчи и смяться надъ ними:- Ха-ха! — при чемъ глаза его были похожи на пару волдырей. Теперь онъ, чортъ подери, былъ доволенъ. — Ха-ха! — смялся и Фредрикъ Менза съ серьезнымъ видомъ и продолжалъ чавкать. — Бдняги, и у нихъ свои радости, — говорили люди кругомъ. Только мельничиха еще настолько сохранила разсудка, что ей было стыдно.
И нигд въ цломъ дом не было ни единаго ребенка…
Потомъ подали сладости и хересъ. Ни въ чемъ не было недостатка за этимъ ужиномъ.
— У всхъ ли есть что-нибудь въ рюмкахъ? — спросилъ Маккъ. — Ну, такъ, по обычаю, осушимъ ихъ за здоровье моей дочери, баронессы Эдварды!
Вотъ это было въ самую точку, — по-барски и по отечески! Ахъ этотъ Маккъ! Какое почтеніе внушалъ онъ къ себ!
Бенони все время слдилъ за своимъ господиномъ: какъ онъ кашлялъ въ салфетку, а не на весь столъ, какъ орудовалъ вилкой. Да, Бенони недаромъ былъ докой: везд и всюду перенималъ и отовсюду возвращался обогащеннымъ полезной мудростью. Поэтому, когда Маккъ чокнулся съ нимъ, онъ уже подвинулся настолько, что сумлъ отвтить, какъ подобало, и показать себя настоящимъ бариномъ. Да, Бенони общалъ догнать Макка во всемъ.
Хозяинъ выпилъ и за смотрителя маяка съ женой — единственныхъ сосдей Сирилунда со стороны моря! Старая дама сконфузилась и даже покраснла, несмотря на свои пятьдесятъ лтъ и двухъ замужнихъ дочерей съ дтьми. Смотритель съ придурковатымъ видомъ повернулъ къ Макку свое увядшее лицо:- Ахъ, такъ! — и выпилъ свой стаканчикъ, не спша; но рука его какъ-то странно дрожала. Не оттого ли, что Маккъ счелъ его человкомъ, съ которымъ стоило чокнуться? Потомъ онъ опять погрузился въ свое идіотское равнодушіе.
А затмъ Маккъ выпилъ за здоровье всхъ своихъ людей: онъ никого не хотлъ выдлять и никого не желалъ обойти; вс работали усердно, и онъ благодарилъ всхъ. — Счастливаго Рождества всмъ!
Вотъ мастеръ говорить! И откуда только брались у него слова? Гости были растроганы. Брамапутра схватилась за носовой платокъ. Кузнецъ въ былые годы не принялъ бы этого тоста, — въ немъ кипла «вчная» вражда. Это была старая исторія, и въ ней столькіе были замшаны — и его молодая жена, которая умерла скоропостижно, и самъ Маккъ, и еще одинъ чужой, по имени лейтенантъ Гланъ, охотникъ. Случилось это нсколько лтъ тому назадъ; жена его была влюблена въ Глана, но Маккъ заставилъ ее покориться себ. Кузнецъ еще помнилъ ее; она была такая маленькая, и звали ее Евой. Больше же онъ ничего не помнилъ; жизнь шла своимъ чередомъ, и вотъ теперь онъ сидлъ за столомъ Макка и пилъ съ нимъ ради сочельника. Вчная вражда погасла…