ОНО

Кинг Стивен

— Ага.

— Ага, — в тон сыну повторил Уилл, и оба рассмеялись, усталые, но довольные, с натруженными, но не перетрудившимися конечностями и с мозолями на ладонях, почти не дававшими о себе знать.

«Вот и весна, — думал Майк вечером; его клонило в сон в то время, как мать с отцом смотрели в другой комнате передачу «Молодожены». — Вот и снова пришла весна, благодарение Богу». — И уже засыпая, в полудреме, в его сознание ворвался крик гагары. Весна — пора горячая, но до чего же приятная…

Покончив с камнями, Уилл парковал «форд» в траве позади дома и выводил из сарая трактор. Приходило время бороновать; отец вел трактор, а Майк либо сидел позади, либо шел рядом.

Затем бывал посев… наступал черед летних работ — рыхления… прополки… Мать подновляла Ларри, Моу и Керли — три их чучела, а Майк помогал отцу увенчивать их соломенные головы горшками с отколотым днищем. Они брали просмоленную дратву и перетягивали горшок крест-накрест через центр; любой ветерок заставлял горшок издавать отпугивавшие птиц звуки. И если пернатые обжоры очень скоро привыкали к внешнему виду безобидных чучел, то жалобное завывание горшков заставляло их отказываться от своих притязаний…

С июля начиналась уборка — сначала гороха и редиса, затем салата и картофеля, который ставили в мешках под навес; в августе вызревала пшеница и фасоль; их уборка приходилась на сентябрь. Потом подходила очередь тыквы; кое-где между ее рядами росла и картошка. Затем день укорачивался, начинались ветры, и Майк с отцом снимали горшки с чучел (иногда зимой они исчезали, и оказывалось, что к следующей весне надо делать новые). Уилл обращался за помощью к Норману Сэдлеру (глухому, как и его сын Муз, но сердечному человеку), и тот приносил на поле картофелеуборочную машину.

Три следующих недели были заняты уборкой картошки. В помощь семье Уилл нанимал 3-4 школьников за четверть барреля каждого [31] . «Форд» совершал неторопливые челночные рейсы с южного поля на низшей передаче, с опущенным бортом и кузовом, заполненным бочками, маркированными именами сборщиков. В конце дня Уилл доставал потрепанный бумажник и с каждым расплачивался. Он платил и Майку, и своей жене; эти деньги считались их полноправной собственностью, и Уилл Хэнлон никогда не интересовался, на что они тратятся. В пятилетнем возрасте Майк работал из 5%: Уилл считал парня достаточно взрослым для прополки и различения будущего урожая от сорняков. С каждым годом процент увеличивался на единицу, и на День Благодарения Уилл подсчитывал прибыль от фермы и долю Майка… но этих денег мальчик никогда не видел. Вне зависимости от обстоятельств их не трогали: деньги откладывались на колледж.

31

Баррель — в данном случае — мера веса, около 90 кг.

Наконец наступал день, когда Норман Сэдлер водворял картофелекопалку на место; погода становилась серой и холодной; даже тыквы в сарае подбивал морозец. Майк стоял в дверях с замерзшим носом и грел холодные грязные руки в карманах, пока отец загонял на привычное место трактор и грузовик. Мальчик размышлял: «Теперь мы подготовились к зимней спячке. Весна… растаяла. Лето… промелькнуло. Уборка… закончилась». И оставался лишь конец осени — деревья с опавшей листвой, мерзлая почва и тонкий слой инея на берегах Кендаскейга. А на участках вороны садились на Моу, Керли и Ларри и сидели пока не надоедало. Чучелам было наплевать…

Майка не слишком беспокоило, что прошел еще год: в 9-10-летнем возрасте рановато думать о смерти, да и оставалась ведь, в конце концов, масса других занятий: катание на санках в парке Маккаррон (или, если ты достаточно храбрый, с Рулин-Хилл за пределами города; там обычно появлялись парни постарше), оставались коньки, игра в снежки, в снежную крепость. Приходило время надевать зимнюю обувь и идти с отцом за рождественской елкой; Майк думал, получит или нет на Рождество лыжи «Нордика». Зимой тоже неплохо, но наблюдать, как отец заводит грузовик в гараж…

(весна растаяла лето промелькнуло уборка закончилась)

…было

почему-то грустно, так же грустно, как провожать взглядом эскадроны птиц, улетавших к югу, подальше от зимы, да и вообще настроение поздней осенью становилось беспричинно подавленным. «Мы готовы впасть в зимнюю спячку…»

Нельзя, конечно, сказать, что вся жизнь состояла из занятий в школе и поденщины; Уилл Хэнлон не раз говорил жене, что сыну необходимо овладеть рыбной ловлей, даже если это не соответствовало действительности. Приходя из школы, Майк первым делом клал учебники на телевизор в гостиной, перекусывал (обычно сэндвичами с луком и арахисовым маслом; при взгляде на них мать беспомощно всплескивала руками) и одновременно изучал записку, оставленную отцом: где его, Уилла, искать в случае чего и чем ему, Майку, заниматься, что прополоть или снять, что убрать в корзины, что переставить и надо ли подметать в сарае… Но, по крайней мере, один день занятий в школе — а порой и два — были свободны от отцовских наставлений. В эти дни Майку предоставлялась счастливая возможность «ловить рыбу» — то бишь полная свобода действий. О, это были великие дни… когда можно пойти куда угодно… и на сколько угодно.

Как-то раз отец оставил записку другого рода: «Прогуляйся к Олд-Кейп и приглядись к троллейбусам». После занятий Майк пошел в указанном направлении, без труда найдя троллейбусную линию и осмотрев троллейбус со всех сторон. Его поразило, как это чудо может ехать посреди улицы… Вечером у них с отцом получилась обстоятельная беседа; Уилл показал ему фотографии города с первыми троллейбусами — забавная дуга, протянутая с крыши, с сигарой на конце, касавшейся проводов… В другой раз отец послал Майка в парк Памяти, где стояла водонапорная башня, осмотреть купальню для птиц; однажды они вместе зашли в суд: полюбоваться внушавшим уважение механизмом, найденным шефом полиции Бортоном на чердаке. Бортон назвал его «стул бродяги». Механизм был чугунным, с приспособлением для пристегивания рук и ног по типу кандалов. Круглые выпуклые кнопки торчали из спинки и сиденья. «Стул» напомнил Майку фотографию электрического стула в Синг-Синге [32] из какой-то книжки. Бортон милостиво разрешил Майку посидеть в нем и даже примерить наручники.

32

Известная тюрьма в Нью-Йорке.

После сомнительного удовольствия побыть в «браслетах» Майк вопросительно посмотрел на отца с Бортоном, мол, неужели бомжи (бортоновское определение), проходившие через город в 20-х и 30-х годах, заслуживали столь сурового наказания. Кнопки доставляли немалое неудобство, да и оковы на запястьях и лодыжках мешали занять удобную позу, но…

— Ну, ты еще ребенок, — расхохотался Бортон. — Сколько ты весишь? 70, 80 фунтов? А бродяги, которых шериф Сулли сажал в этот стул, весили вдвое против твоего. И им было неудобно уже в первый час, а через два-три им становилось фигово, а через пять — по-настоящему плохо. После 7-8 часов сидения их начинало трясти, а после 16-17 они ревели белугой, почти все. И когда истекали отпущенные сутки, они молились Богу, чтобы на их пути по Новой Англии не попадались городки, подобные Дерри. Так, по крайней мере, я слышал. 24 часа на «стуле бродяги» — чертовски убедительная штука…

Майку вдруг показалось, что количество кнопок резко выросло; они впились в ягодицы, позвоночник, даже в загривок. — Пожалуйста, разрешите мне вылезть, — вежливо попросил он, и Бортон вновь захохотал. Хохот полицейского вызвал у Майка панический страх; ему показалось, что сейчас Бортон поднесет к его глазам ключ от кандалов и скажет: «Конечно, ты выйдешь… по истечении суток».

— Зачем ты взял меня туда, папа? — спросил он Уилла, когда они вернулись домой.

— Вырастешь — узнаешь, — хмуро бросил Уилл.