Занавес
Шрифт:
— Не может этого быть. Вокруг никого не было.
— Окно в комнате Аллертона выходит на балкон. Там мог кто-нибудь оказаться и подсматривать за вами. И потом, кто знает, может за вами подсматривали в замочную скважину?
— Эти скважины не выходят у вас из головы, Пуаро. Люди гораздо реже подсматривают в них, чем вам кажется.
Пуаро прикрыл глаза и заметил, что я всегда был слишком доверчив.
— Должен сказать, что в этом доме происходят странные вещи с ключами. Лично я люблю, чтобы дверь моей комнаты была заперта изнутри, даже если мой верный Кёртисс находится
— Ну что же, — произнёс я с облегчением, продолжая думать о своих проблемах. — Как бы то ни было, ничего плохого не произошло. Ужасно думать, что кто-то может вынашивать планы преступления. Пуаро, — продолжал я, понизив голос, — а вам не кажется, что всё это происходит потому.., потому что когда-то здесь было совершено убийство. Вся атмосфера кажется зараженной…
— Вирусом убийства? Что ж, интересное предположение.
— У каждого дома своя атмосфера, а у этого плохое прошлое.
— Да, это так, — Пуаро кивнул. — Когда-то здесь жили несколько человек, каждый из них жаждал чьей-то смерти. Да, это действительно так.
— Мне кажется, нечто подобное происходит и сейчас. Скажите мне, Пуаро, что я должен делать — я имею в виду Джудит и Аллертона? С этим надо что-то делать. Как вы думаете, что мне лучше всего предпринять?
— Ничего, — с чувством произнес Пуаро.
— Да, но…
— Поверьте мне, будет лучше, если вы не будете вмешиваться.
— Если бы мне пришлось взяться за Аллертона…
— А что вы можете сказать или сделать? Джудит — двадцать один год, она сама себе хозяйка.
— Но я чувствую, что смогу…
— Нет, Гастингс, — прервал меня Пуаро. — Не думайте, что вы настолько умны и хитры, что можете повлиять на кого-нибудь из них двоих. Аллертон привык иметь дело со взбешёнными и бессильными отцами. Это, наверняка, доставляет ему огромное удовольствие. Джудит тоже не просто запугать. Я бы посоветовал вам, если вообще следует советовать, ничего не предпринимать. На вашем месте я доверился бы вашей дочери. Я в недоумении уставился на него.
— Джудит, — сказал Эркюль Пуаро, — слеплена из прекрасного теста. Я восхищаюсь ею.
— Я тоже люблю её, — неуверенно произнёс я, — но боюсь за неё.
Пуаро несколько раз энергично кивнул головой.
— Мне тоже за нее страшно, — сказал он, — но совершенно по другой причине. Я ужасно боюсь, потому что совершенно беспомощен. А дни идут. Опасность, Гастингс, очень близка.
Я не хуже Пуаро знал, что опасность крайне близка. Я знал это даже лучше, так как многое слышал предыдущим вечером.
Спускаясь к завтраку, я вспомнил слова Пуаро: «На вашем месте я бы доверился ей».
Мысль эта возникла неожиданно и успокоила меня.
Вскоре стало очевидно, что Пуаро был прав, так как Джудит явно не собиралась в тот день ехать в Лондон.
Вместо этого, после завтрака, как обычно, она вместе с Фрэнклином отправилась в лабораторию. Было видно, что им предстоит
Чувство раскаяния охватило меня. Как я сходил с ума, в каком отчаянии был ночью! Я был абсолютно уверен, что Джудит уступит Аллертону. Только сейчас я понял, что ни разу не слышал согласия с её стороны. Нет, она была слишком умна, честна и чиста, чтобы так быстро уступить. Она явно отказалась от встречи.
Вскоре я узнал, что Аллертон позавтракал ещё рано утром и укатил в Ипсвич. Следовательно, он придерживался своего плана и, должно быть, полагал, что Джудит всё равно приедет в Лондон.
«Представляю, как он будет поражен!», — мрачно подумал я.
Ко мне подошёл Бойд Каррингтон и угрюмо сказал, что сегодня утром я выгляжу очень жизнерадостным.
— Просто я получил хорошие известия, — ответил я.
Бойд Каррингтон заметил, что у него, напротив, всё очень плохо, что только что у неги был утомительный телефонный разговор с архитектором по поводу трудностей в строительстве, вызванных возражениями со стороны местной администрации, что он получил несколько тревожных писем, что до сих пор терзается мыслью, что именно из-за него миссис Фрэнклин так сильно переутомилась накануне.
А миссис Фрэнклин, в свою очередь, начала очередной раунд жалоб на болезни и настроение. Она, как сказала сиделка Кравен, стала совершенно невыносимой.
С самого утра миссис Фрэнклин постоянно требовала то нюхательную соль, то грелку, то разные кушанья и напитки. То у неё разыгрывалась мигрень, то она чувствовала боли в сердце, в ногах, то её бил озноб, то бог знает что. Она не разрешала сиделке покидать комнату. Бедной Кравен пришлось отказаться от обещанного ей выходного дня.
Должен, однако, заметить, что никого не взволновали жалобы миссис Фрэнклин. Мы сочли её состояние обычным проявлением мнительности.
Равнодушно отнеслись к ним и сиделка Кравен, и доктор Фрэнклин. Он терпеливо выслушал жалобы жены, предложил вызвать местного врача (что она резко отклонила), дал ей какие-то успокоительные капли, долго — долго, как только мог, утешал её, а затем вновь вернулся к своей работе.
— Он, конечно, знает, — сказала мне сиделка Кравен, — что его жена просто притворяется.
— А может, у неё действительно что-то не в порядке?
— Что с ней может быть? Температура у неё нормальная, пульс просто великолепный. Это обыкновенное притворство, вот и всё.
Кравен была взбешена и говорила более дерзко, чем обычно.
— Ей нравится вмешиваться в жизнь других, постоянно беспокоить их. Ей бы хотелось, чтобы все весь день бегали только вокруг неё? чтобы даже сэр Уильям чувствовал себя виноватым, поскольку, видите ли, — «переутомил её вчера». Вот что это за человек.
Сиделка Кравен считала, что её пациентка просто невыносима. Я понял, что миссис Фрэнклин чрезвычайно грубо ведёт себя с ней, что она из того разряда женщин, кого сиделки и слуги инстинктивно не любят — не из-за хлопот, которые они доставляют, а за их манеру поведения и отношение к людям. Поэтому, как я уже отмечал, никто из нас не отнесся серьезно к её жалобам на недомогание.